Momento Amore Non Belli

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Momento Amore Non Belli » Архив незавершенных отыгрышей » Мне вот только казалось - нам есть что поведать друг другу


Мне вот только казалось - нам есть что поведать друг другу

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://savepic.ru/6089193.png
Тебе никто не нужен, ты не нужен никому,
Так было, но внезапно что-то круто поменялось.
Как странно в мире быть не одному,
Когда себя уже почти что не осталось.

Elinor & Graham Everard
Июнь, 1976 г. Семейная лавка.

+1

2

Как странно вновь ощущать это, почти позабытое чувство. Чувство, которое терзает и без того истерзанную душу. Ощущать его каждой клеточкой тела, кости которого ломит от усталости и тоски. Тоски по дому, по родному, по семье.
Кто бы мог подумать, чем обернется эта мука сантиментами? Самый большой порок человечества и только единицы могут противостоять его влиянию на рассудок. Элинор не входила в число меньшинства, как не старалась она доказывать обратное во всем. То, что касалось ее семьи, всегда было запечатано семью печатями, спрятано в миллиард железных сундуков, под заклятием незримого расширения которых, скрывался вакуум. Ничего. Ни света, ни звука, ни шороха. Только образы, бесконечной вереницей сменявшие друг друга. Эмоции, обрывки воспоминаний. Те, что давно покинули сознание девушки и теперь только изредка снились ей, как будто напоминая, чьих кровей она будет.
Сантименты. Они погубили много людей, но те были слабыми. А Элинор сильная, поэтому она решилась пойти на беспрецедентный шаг – ворваться в вакуум со скоростью звука, с сиянием, с которым рождается новая звезда и вырвать воспоминания о семье из тех укромных округлостей души, в которых укрепилась тень. Тень, скрывавшая ее истинную натуру ранимой маленькой птички, отвергавшей золотую клетку.
Немного усилий, немного сведений и вот уже Эверард шагает по мощеной крупным, темным камнем дороге. По обе стороны от нее расположились мрачные и хмурые окна лавок Лютного переулка, тесно жмущихся друг к другу своими древними боками. Элинор не нравилось это место, потому что напоминало мрачные залы в родовом поместье, которое она облазила вдоль и поперек, находя и теряя самые неожиданные вещи. Иногда находя там даже людей.
Нет, нет. Отбросить мысли о Чарли, иначе ноги откажутся вести волшебницу вперед.
Она на мгновение замедляет шаг, сбивается, теряя уверенность, но очень быстро берет себя в руки и идет дальше. Вот лавка Борджина, хорошо выглядит в сравнении с остальными, такими же малопривлекательными заведениями этого переулка. Дедушка обмолвился как-то парой слов о том, что владельцы Борджин и Берк давнишние конкуренты с Эверардами, однако сам он, Ворона, не промах и ему удавалось успешно конкурировать на рынке артефактов и прочей лабуды с тем самым Борджином.
Элинор остановилась напротив входа в лавку, но не заходила. Она лишь рассматривала ее, пытаясь запомнить, сделать для себя какие-то выводы. Элинор любит анализировать. Анализировать все, вся, всех – даже криво поставленную кружку; наверное, именно поэтому девушка, шутя, говорит, что уверена, что к сорока годам окончательно тронется крышей. К сожалению поступки  идиотов не поддавались логическому объяснению, а значит и анализировать их было бессмысленно.
А еще дедуля говорил, что в соседстве с Борджином стояла лавка, принадлежавшая когда-то Эверардам. Ее забросили, но если Элинор правильно все понимала, то именно в той самой лавке в данный момент времени горел свет.
Сердце ее гулко простучало, замерло и пустилось отбивать бешеные ритмы латинского танца. Элинор допускала мысль о том, что лавку вполне могли выкупить, еще когда Ворона воспитывал ее, но девичье сердце, полное нежного трепета и одиночества, все же надеялось замереть при виде какого-нибудь знакомого лица. Родственника.
Невозможно.
Резко произнесенное ожесточившимся вторым «Я» отрицание, вызвало у Элинор почти инстинктивное желание зайти. Хотя изначально она не планировала этого делать, а только лишь поглядеть со стороны, на то, как выглядит лавка и может ли из нее выйти что-то стоящее. Жалела Эверард только о том, что ногам нельзя было втолковать мысли, а когда волшебница стала думать о возможных последствиях этого визита и остановилась, оказалось, что коварное подсознание доставило ее прямиком ко входу в лавку Эверардов.
Да, в теории это была именно она. Ветхая, не очень ухоженная, с явными признаками того, что давно пустовала и лишь недавно вновь обрела хозяина и насытилась магией. Элли некоторое время размышляла, стоит ли ей заходить, но очень скоро все доводы «против» перевесило желание идти до конца, раз уж все это вообще началось. И тогда волшебница протянула руку к дверной ручке, но не успела и коснуться ее даже мизинцем, как дверь прямо перед ней распахнулась, пропуская внутрь.
Элинор, недоумевая, вскинула брови, но прошла, аккуратно ступая по старому полу и кое-где вызывая его истошный скрип. Лавка казалась более захламленной, чем ожидала увидеть Элинор – множество книг, магических шаров, заколдованных артефактов, красивые подсвечники,  даже фарфоровые куклы – заколдованные – как подумалось сразу же Эверард, прежде чем пальцы прикоснулись к красавице с фиалковыми глазами.
Хорошо было бы найти тут…
Мысль не закончена, а под рукой внезапно появилась книга. На ней не было названия, не было никаких указаний, откуда она и что в ней написано. Она была просто книгой, о которой подумала секунду назад Элинор. Точнее даже, не успела подумать. И множество мыслей и догадок обуяло бы в этот момент разум волшебницы, если бы не явно различимый скрип половиц за спиной. Элинор резко развернулась, отдергивая руку от книги и неприлично буравя взглядом незнакомца.
Или знакомца?
Невозможно.
Легка улыбка, чуть более похожа на снисходительную, чуть менее похожа на открытую. Не помнит, когда в последний раз позволяла себе широкие улыбки, открытые и заразительно прекрасные, чтобы собеседник улыбался тоже.
Рассматривает мужчину с внимательным и оценивающим взглядом, забывая о приличиях и привитых с детства манерах. Забывает, потому что настойчивый колокольчик где-то в глубине сознания требует обратить внимание на образы родных.
Но Эверард только встряхивает головой, прогоняя скверные мысли и вновь улыбаясь, произносит:
— Добрый вечер, — Волшебница подходит чуть ближе, но остается в нескольких метрах от прилавка. — Говорят, здешней лавкой владело семейство Эверард. А еще говорят, что здесь можно найти все, что угодно. Так ли это?
Невозможно…
Настойчиво бормотало сознание, сквозь учащенно бьющееся сердце Элинор.

+2

3

Долго брел в темноте я без мира, и сна.
В пустоте суета подгоняла кнутом.
Но судьба подарила четыре окна,
Привела меня даль в этот дом...

Дверной колокольчик, затаив дыхание и свои восторги, смолчал, пропуская ее внутрь. Магазин сам распахнул перед ней дверь. Жадно вдохнул уличную пыль, шум и запахи Лютного переулка и собственнически поспешно прикрыл пути возможного отступления. Девичья фигурка бесшумно скользнула в дверной проем. Он не услышал, а скорее почувствовал, что кто-то вошел в лавку. Эверард находился в подсобном помещении и повернул голову, прислушиваясь. Рука с кистью застыла в дюйме от корешка старинного справочника по колдомедицине. Созидание ему всегда нравилось больше ростовщичества, реставрация и возня со старинными вещами были любимыми из его обязанностей в юности, но оставшись одному, выбирать не приходилось.
Присутствие ее было едва слышным, но ощутимым. И это запыленное, пропахшее тоской по хозяевам, помещение тянулось к неожиданной гостье всем своим нутром. Впрочем, возможно, оно-то как раз и ждало ее все это время, и было преисполнено уверенности в ее возвращении. Мужчина отложил кисть и потянулся за тростью.
Он ступал тихо, но стук "Бранджелины" в образовавшейся тишине разве что не отзывался эхом от стен. Замысловатым женским именем кусок дерева когда-то наградил Берти. "Ей нужно дать имя! Как верному мечу" - бодро сообщил он приунывшему брату, впервые взиравшему на свое отражение с обновкой в правой руке. С ней он слишком напоминал себе их садиста-отца, по вине которого ему теперь и понадобилась трость, и этим фактом был ощутимо расстроен, как бы тщательно этого не скрывал. Отец вручил ему трость в подарок, преисполненный гордости за свое "благородство", от которого разило чем-то несвежим. Анна стояла за спиной брата и ласково гладила его по плечу. "Оливия слишком банально. Сюзанна?!" - единственный он продолжал сотрясать вязкую, душную тишину, - "...Бранджелина!" - довольный собой Берти откинулся на спинку стула, - "Для родных она будет "Бранни"...
Книга скользнула в ее руки ровно в тот момент, когда он появился в дверях, ведущих в подсобку и это не ускользнуло от его взора. Эта лавка была более чем живой, даже обладала скверным нравом и вероятно, могла быть склонна к переменам настроения. Но вот так любезничать позволяла себе исключительно со "своими". Только вот кого она могла счесть "своими" теперь, когда Эверарды почти обратились в пепел?!
- Могу я быть Вам чем-то полезен?!
Он едва заметно хмурится и забывает о приветствиях. Оставаясь внешне спокойным, он жадно вглядывался в черты девушки, чувствуя нутром, что в это мгновение она проделывает с ним тоже самое.
Они встречались раньше, неоднократно за последний год и все это, сейчас он явно это осознает, происходило в пору, когда школьники наполняли Косой переулок, - каникулы. Школьница...выпускница. Это раскрывало возраст. И вот, он вновь стоял на перроне железнодорожной станции Хогсмид. В стороне от шумной толпы студентов, высыпающих из алого поезда, вглядываясь в лица, напрасно надеясь отыскать среди юных лиц единственную...
За время владения лавкой он обзавелся дюжиной привычек. Среди них было и это глупо-услужливое выражение лица, столь свойственное большинству местных торговцев, и так удачно служившее ему маской. Он пытался мысленно сменить ей цвет волос. Только вот сосредоточиться под взглядом ее серых глаз никак не удавалось.
Первое, что ты делаешь, подобравшись на опасное расстояние к верному ответу, - бежишь от него как можно дальше. И Эверард, за своей безмятежной, приветливой и гипертрофированно доброжелательной улыбкой не был исключением, и в своих, в панике скачущих, мыслях добрался даже до девиц, которых мог бы помочь произвести на свет старина Чарльз, в лучшем случае с согласия его избранниц, но думать об этом хотелось в последнюю очередь...Зачем магазину так расшаркиваться перед белокурой леди?! Но, что важнее, ни одна самая смышленная незаконнорожденная дщерь Чарли не узнала бы об этой лавке. Он делает шаг ей навстречу, клацает об пол трость, и этот звук выводит их из легкого оцепенения. Она говорит
- Они много говорят - улыбается он, - ...кто бы Они ни были.
Собственный голос кажется ему чужим и непривычно сиплым. Он не сводит с нее глаз.
- Но отчего же владело?! Я живое, хоть и немногочисленное, подтверждение того, что владеют по сей день. И хотелось бы верить, что еще долго будут. Но, что куда интереснее, что вы так страстно желаете найти?!

+1

4

Let your memories grow stronger and stronger
'Til they're before your eyes
I'll come back
When you call me
No need to say g o o d b y e.

Элли уже давно не видела никого из тех, кого когда-то называла семьей. В добром здравии – нет. Да и если подумать, все в ее жизни как-то в одночасье полетело под откос. Жизнь изгибалась в причудливых форм фигуры, но каждый новый поворот говорил только об одном: назад дороги нет и не будет никогда. И всю жизнь мисс Эверард говорила себе «если я обернусь, я пропала» и никогда не оборачивалась, никогда не останавливалась и шла только вперед, почти бежала. Сломя голову и  совсем не думая о себе.
Так она перешагнула через собственную боль, через одиночество, через страдания, которые неизбежно ждут одиночку, да еще и девушку, на жизненном пути. А теперь? Теперь все так кардинально изменилось, а все потому, что Элинор не просто остановилась, не просто обернулась, а зашагала назад, окунулась в свое прошлое.
Стоит, вот, сейчас, посередине семейной лавки и почему-то вспоминает мелодию из старой деревянной шкатулки. Ее Элли слышала часто в детстве, точнее сказать – каждый вечер, перед сном, отец заходил в комнату к дочке и открывал эту шкатулку, а из нее, как по волшебству, лилась самая любимая в мире музыка. Отец улыбался, его тяжелая рука всегда покоилась на одеяле, под которым засыпала Элинор. Ее папа. Ее милый, добрый папа, он просто не мог сделать тогда то, о чем трубили газеты. Элли отказывалась верить, отказывается и сейчас.
Эта давно позабытая мелодия отдавалась в голове эхом, скользила вибрацией по венам, и достала до самых укромных и потаенных уголков души девушки. Именно поэтому она сейчас стояла, остекленевшими глазами смотря на мужчину с тростью, а перед глазами проносились кадры из детства, где был отец, мать и все, что было так дорого. Отчего-то Элинор вспомнила все, что так тщательно пыталась забыть. Отчего-то Элинор сейчас плакала и сама этого не замечая, улыбалась своим воспоминаниям.
Говорят правду, говоря, что человек без прошлого, это человек без прошлого. Элли всегда бежала, без оглядки и без посторонних мыслей, но пришло время ей остановиться. Наверное? Может быть? Пора? Уже пора?
Задаваться сотней вопросов это нормально? Ей всего двадцать два, прожита только треть жизни, но вопросы ее интересуют уже отнюдь не детские, отнюдь даже, не подростковые и явно не для ее возраста. В такое время некоторые еще думают головой мамы или папы, а у Элли это отняли по милости кого-то, кого трудно узнать, найти, понять. А стала бы она понимать? Стала бы она слушать? Или не пошевелила бы и пальцем, чтобы помочь тому, кто разрушил ее жизнь? Кто сделал ее несчастным ребенком из богатой семьи?
Ох, если бы деньгами можно было откупиться от смерти и авроров. Если бы было можно, то в таком мире наверняка можно было бы решить все проблемы одним лишь скупым «прости».
— Да, пожалуй, — соглашается Элли, часто моргая и грубым движением, не терпящим слез, смахивает горячие капли со щек, шмыгает носом и улыбается. — Прошу прощения.
Привыкшая просить прощения за свою слабость, пропитанная аристократией до костей мозга, сейчас отчего-то ощутила тревогу и была готова забрать свои извинения обратно, если бы только умела. Не хотелось падать в глазах незнакомого владельца семейной лавки, и без того уже была слезами подмочена репутация. А ведь судят в первую очередь по виду.
— Говорят, соглашусь, чересчур много. Все они, — мисс Эверард как-то абстрактно чертит рукой в воздухе окружность, довольной большой площади, и в нее поместилось бы больше тысячи человек, будь все они размером с корнуэльских пикси. — Простите, но Вы, вероятно, ошиблись.
Элли медлит, снова одаривая той снисходительной улыбкой, на грани неверия. Неверия своему слуху, ведь на самом-то деле жизнь куда более прозаична, и не могла бы сделать девушке такой подарок, в виде какого-то живого родственника. Однако же лавка, отнюдь не простая, подтверждение правдивости слов незнакомца. И девушка прищуривается, словно ищет подвох.
Его слова проносятся в голове и делают крутой вираж, будто бы сталкиваются с задней стенкой черепа и отскакивают прямо в противоположную, отдаваясь сильнейшей болью.
«Эверарды… Я – живое тому подтверждение… Отчего же… Я… Эверарды… Живое подтверждение…»
Мысли закручиваются в вихрь из эмоций и воспоминаний, в этот же сногсшибательный коктейль попадает и надежда, теплившаяся все это время почти догоревшей лучиной в сердце. Элинор выдыхает с улыбкой, осознавая то, что перед ней в действительности стоит родной ей человек, но очень скоро радость сменяется недоверием. Такая уж Элли. Недоверчивая не потому, что не верит, а потому что от боли устала.
— Мое имя, — говорит она, и голос пропадает от ужаса. А что, если он, услышав его, сразу же отвернется? Вдруг сбежит? Вдруг растворится в воздухе, словно его и не было? Что же тогда? Мисс Эверард снова останется напротив разбитого зеркала, полного своих несбывшихся надежд. — Элинор Анна Эверард, и, как мне известно, я единственная представительница рода Эверардов.
Голос ее дрожит, но отчего-то становится легче. Тиски, что сжимали ее грудную клетку и сердце, ослабляют хватку. Становится проще дышать, легче смотреть и слезы высохли окончательно. Может быть, Элли даже подарит ему улыбку, если этот человек не растворится, как в ее самых страшных кошмарах.

+2

5

Во второй раз его арестовывали в доме его родителей, где они с женой и дочкой гостили тем летом, собственные коллеги, которых он еще вчера называл своими приятелями. Красивый юноша с тонкими чертами усмехался, нежно прощаясь со своей молодой женой, обещая, что это досадное недоразумение скоро непременно прояснится. И старался не показывать своего страха, потому что его уже тогда терзали дурные предчувствия.
- Я вернусь завтра, слышишь?! Не выходи снова замуж, пока меня не будет!
Из ее груди вырвался нервный смешок, больше похожий на всхлип. Дженнифер не разделяла его, даже такого напускного, спокойствия.
- Обещай, что вернешься! – ее бледные пальцы впились в воротничок его пиджака.
- Я вернусь. – серьезно ответил он, заглядывая ей в глаза.
- Ты обещал! – улыбнулась она через силу.
- Я обещал Тебе и восстал бы из мертвых, что мне министерские подвалы?!
- Эверард, Мерлина ради! Время! – поторопили его.
- Я уже сдался вам без сопротивления! – огрызнулся Бертрам, - Ты будешь ждать столько, сколько потребуется!
Его бывший сокурсник хотел было возразить, но запнулся под взглядом юной миссис Эверард и принялся изучать портреты за широкими распахнутыми дверями, ведущими в гостиную. Два хитвизарда стоявшие в стороне не готовы были ждать сколько потребуется преступнику, но не спешили лезть вперед авроров, ввиду исключительности случая. Рэджинальд Лонгботтом, сын приятелей семьи Эверард, был в этой делегации за старшего и что-то горячо обсуждал в стороне со стариком Уилфредом.
Грэм ворвался в холл через главный вход, он был встревожен, тяжело дышал и опирался на трость дрожащей от напряжения рукой – быстрая ходьба давалась ему плохо, а юноша очевидно сюда спешил на пределе своих возможностей. Незадолго до появления служителей закона он ушел на прогулку с Эллинор в деревню, которая следом за ним зеленой кометой влетела в дом. Волнение дяди, который прервал их прогулку по деревне, не успела она и начаться толком, передалось и племяннице и она, словно интуитивно обо всем догадавшись, бросилась к отцу. Дженнифер любила зеленый цвет, потому ее дочь чаще всего была облачена в зеленое.
Берти подхватил Эллинор на руки и она обвила вокруг его шеи свои маленькие ручки.
- Что здесь происходит? – обращался Грэхам к министерским непрошенным гостям, - …Что ты натворил, Берти?
Младший брат лишь крепче прижал к себе дочь, сердечко которой так билось, что, казалось, могло бы выскочить, и укоризненно посмотрел поверх ее темной макушки, на брата:
- А что ты услышал в деревне, что примчался сюда?! ...Э-элли! - тихо протянул он, убирая прядь каштановых волос с ее лица, - Посмотри на меня! Э-эй?! Слышишь?!
Он спустил ее на пол и опустился перед ней на колени, чтобы их глаза оказались на одном уровне.
- Я вернусь, слышишь?! - заверил он ее, - Скоро. И обязательно. Ты мне веришь?!
Она молча смотрела на него своими огромными серыми глазищами. Он поправил черный бархатный бант на ее груди, который украшал ее платье. Вместо ответа она вновь повисла на его шее.

Он помнил ее цепкие, горячие руки на своей шее, помнил, как пахли ее волосы, и этот черный бархатный бант. Они преследовали его долгих девять лет. Снова и снова он оказывался в холле отчего дома, где Дженнифер, до боли закусив губу, чтобы не зарыдать, пришлось буквально отрывать от него Эллинор.
А еще он вспоминал напуганные глаза жены, которая, тем не менее, огненным своим взором трижды приплавляла, явившихся за ним, хитвизардов к полу. И ее побелевшие пальцы, сжимавшие его воротник.
Он обещал им вернуться. И безногие твари вновь и вновь возвращали его в тот день.
Лишь однажды он возвращался в их дом. Неправдоподобный идиллический оазис былых уюта и счастья под толстым слоем пыли. Никто не жил здесь много лет, но на каждом углу он видел призраков. Видел бойкую девчонку, вприпрыжку скрывающуюся за углом, стоило ему обернуться ей вслед. И силуэт на фоне окна. Он ступал бесшумно, боясь их спугнуть. Дрожащими от волнения руками касался подлокотников кресел, которых касалась когда-то Дженнифер, и не сразу смог заставить себя повернуть ручку на двери, ведущей в их спальню. Он задыхался здесь. На негнущихся ногах он подошел к шкафу и наконец нарушив тишину, остервенело распахнул его дверцы. Он знал, какую это причинит боль, но надеялся увидеть там ее одежду. Надеялся, что она сохранила ее запах. На мгновение он даже увидел все это. Таким, каким смог все запомнить. Ровные ряды платьев, костюмов и мантий. Полки с аккуратно сложенными вещами. Остекленевшим взглядом он таращился на пустоту внутри шкафа. Вероятно, когда-то давно кто-то любовно снимал с этих плечиков вещи, и бережно складывал их, чтобы убрать подальше вместе с тяжелыми воспоминаниями. Или остервенело и истерично срывал, бросая на пол, чтобы избавиться от них навсегда. Эверарды пропадали, переставали существовать, растворялись в лондонских туманах. Кто-то упрямо стирал следы их существования. Он распахнул соседние дверцы, и рванул на себя один из четырех выдвижных ящиков. Пустота. Словно мало ему было этой пустоты внутри. Еще один, третий. Четвертый он оставил нетронутым, оставляя надежду. Он не заглянет в него и никогда не узнает, было ли в нем что-то. Но мужчина не смог заставить себя отойти. Что ж, в свете такого количества смертей, гибель столь крошечной и жалкой надежды не сделает никому погоды. Он потянул медную ручку на себя и окаменел. Ком подступил к его горлу, стоило ему переступить порог этого дома. Теперь же в его глотке застрял целый башмак. Очертания старого шкафа поплыли перед его глазами. Ящик не был пуст, но одного лишь увиденного им клочка ткани было достаточно, чтобы он понял, что лежит в этом отделении. Кто-то, освобождавший этот шкаф, оставил его здесь нарочно, не пожелав забрать, или же, наоборот, пожелав сохранить. Либо это была могила для детского зеленого платья с черным бархатным бантом на груди.
Весь этот дом был огромной могилой. Монументом на костях и пепелище одной семьи.

Грэхам души не чаял в племяннице. После смерти Анны она и вовсе стала его спасением. Теперь ему не о ком было заботится. Он отвык общаться с кем-то кроме родственников. У него не было девушки, не осталось друзей, кроме его братьев и Дженнифер. Юная Эверард в свою очередь отвечала дяде взаимностью. Он был добрым, остроумным и трогательным, что всегда располагало к нему людей. А кроме того, Грэхам с детства интересовался мифическими существами, сказочными персонажами и вполне существующей нечистью, был потрясающим рассказчиком, хранителем множества легенд и на ходу мог выдумывать удивительные истории. Ему не хватало Анны, теперь не хватало еще и брата, он замыкался все больше. Но вместо того, чтобы сблизится с теми, кто также осиротели и нуждались в заботе и опеке, которые ему с некоторых пор не на кого было изливать, Грэхам покинул Британию, отправившись куда-то в сторону Румынии на поиски новых историй.

— Простите, но Вы, вероятно, ошиблись.
Он слабо усмехается и вскидывает брови, скорее иллюстрируя ее нахальство, нежели на самом деле ему удивляясь.
Нет, он больше не способен удивляться. Удивляться, возмущаться, огорчаться. Иногда его затопляет злость. Ненависть, разливающаяся в груди вязкой тьмой, от которой он почти слепнет. Реже его сминает боль. Вместе с ней обычно приходит вкус пепла. Он на руках и во рту, заполняет легкие, не давая и шанса сделать вдох. В остальное время в нем нет ничего, кроме гулкой пустоты.
Он знает. Все знает еще до того, как она произнесет это вслух. Но удивляться уже не способен. Не способен даже радоваться. Он не в той шкуре, чтобы... В его глазах блестят слезы и опираясь на трость, он делает шаг ей навстречу. Его губы кривятся оттого, что он пытается справиться с комом в горле. Это выходит само собой. С тростью. Даже в такой момент. Какая лицемерная и пошлая маскировка. Ему почти становится тошно оттого, каким гадким лжецом он себя ощущает, но все эти чувства он похоронил тысячу лет назад. Он окончательно разучился что-либо чувствовать.
Она произносит имя и из его груди вырывается что-то среднее между смехом и всхлипом.
- Элли..! - вторит он ей на выдохе с дрожью в голосе. Но совладав с собой, более уверенно произносит:
- Я не претендовал на роль "представительницы".
Он весело улыбается, но в его глазах стоят слезы. Он делает еще два шага ей навстречу тяжело опираясь на трость. На ту же самую трость, с которой он когда-то ходил на прогулки с ней.
Всем своим нутром несчастный, затравленный и почти убитый, юноша из его прошлого рвется сейчас обнять девочку с серыми глазами. Но Он не решается сделать это первым. Не после всего содеянного. Не в этой шкуре...

+1

6

Красиво. Все было невозможно красиво, а Элли в красивые истории больше не верит, а еще она не верит в счастливые концы, в счастье и в то, что когда-либо смогла так обрадоваться появлению человека, носящего фамилию Эверард. Элинор улыбнулась, словно внезапно вспомнила этого человека, словно так его ждала из далеких странствий и вот он, наконец, вернулся. Она наклоняет голову немного вбок, закусывает губу, пытаясь сдержать всхлип и слезы, накатившие уже на глаза и мешающие смотреть в глаза человеку с тростью. Она его знала и узнала теперь сердцем, вот только чувства обуяли какие-то странные.
Недолго думая, Элинор обнимает мужчину и мысленно напевает какую-то странную, полузабытую мелодию, отголосок того времени, когда семья еще была счастливой и полной. Ей кажется, что эту мелодию она слышала в день, в который провожала папу. Он шагал опустив голову, но время от времени оборачивался, но не мог найти взглядом маленькую Элли, прилипшую к окну в своем зеленом костюме с бархатным бантом, украшавшим его. В тот вечер Элинор долго не могла уснуть, и мама пела ей эту песню – в ней не было слов, только звуки, только мелодичный, женский голос. После своего побега от мрачного и строго деда, Элинор некоторое время напевала этот мотив самой себе, уговаривая заснуть в одиночестве, холоде и принять свой выбор, отчуждаясь от семьи. Наверное, так было действительно правильно, необходимо до конца осознать, что все из рода Эверард, так или иначе, исчезли из семейного древа, с колдографий на стене и оставались только на портретах в особняке. Вот только он – живое тому опровержение, порушил весь ее хрупкий мир, окутанный паутиной лжи о том, что Элинор действительно не скучает ни по кому из тех, кто в былые времена дарил ей, ребенку, улыбку.
Объятья затягиваются, но Элли не спешит разжимать пальцы, которые уже очень крепко впились в плечи Грэма. И вот, как и из старого дорожного чемодана со сломанным амбарным замком, из сундука полезли детские страхи – отпустить его, и все закончится, ничего и никого вокруг нее вновь не останется. Жизнь, которою дышит лавка чудес Эверардов, тут же потухнет и посыплет плечи Элинор серебристыми пылинками, словно пеплом, от сгоревшей ее семейной истории. Поэтому она так держится сейчас, раз уж решила, решилась и обняла даже. Это в духе характера Элинор – идти до конца, даже если становится совсем туго, ну и пусть.
— Я, — тихо произносит девушка, наконец, отстраняясь и выпуская Грэма из своих объятий. — Говоря по правде, я не ожидала… Я… Обескуражена и…
Остальные слова Элли проглатывает, потому что слезы снова комом стали у нее поперек горла – а что же ей делать? Вот так вот принять, призрака из прошлого, позволить ему войти и разрушить все размеренное и привычное, что мисс Эверард себе с такой скрупулезностью строила несколько лет? А может, этот кто-то всего лишь проверка или насмешка? Какой-то болван под обороткой прикидывается близким для нее человеком? Новый способ познакомиться? А может, это вор, а не родственник вовсе? Элинор не может найти ответы на свои вопросы и разочарованно выдыхает, делая при этом усилие, чтобы не выдать истинных переживаний. И к тому же, Элинор вдруг понимает, что совершенно не представляет, о чем говорить с человеком, появившимся из пелены прошлого, ожившего, такого настоящего, что она потрогала его и убедилась. Спросить, какими судьбами он здесь, после стольких лет скитаний? Признаться, что он изменился? Вот это уж точно на врядли – Элинор едва помнила дядю, единственное, чем этот мужчина был на него похож, это трость. Элли, как истинная леди, старалась на оную не смотреть и лишь в глазах искать ответы на вопросы, душившие ее. Маленькая принцесса в замке из незаданных вопросов, с окнами из неполученных ответов – Элинор Анна Эверард, трусишка, смотрящая в глаза призраку прошлого.
— Кхм… Д… Дядя? — Неуверенно произносит Элинор и уже жале о том, что вообще начала этот разговор, лучше было бы просто уйти и забыть об этой встрече, как о страшном сне, вот только ноги стали ватными и не слушаются. — Я… не очень хорошо помню, как ты выглядел, потому что будучи маленькой, ты ушел. И… я не уверена… Чертовски сложно выстроить беседу, если ты не виделся с человеком столько лет!..
Снова повисает тишина, Элли прикасается к плечу Грэма, сжимает его, будто бы вновь желает убедиться в том, что не упала и не ударилась головой, получив такую порцию галлюцинаций. Ее жизнь была предельно обычной, нормальной, такой простой, что любой леди было бы тошно. Никто не упоминал ее происхождения, никто не называл ее «наследницей», не упоминал вслух ее отца и только за это Элли, привыкшая уже к одиночному образу жизни и полагаться на саму себя, была окружающим благодарна. Они не старались ударить побольнее, хотя многие помнили пестрящие заголовки Пророка на протяжении нескольких тяжелых месяцев. Жизнь кажется намного проще, если ты маленький ребенок в зеленом платье с бархатным бантом на шее, но, если ты вполне взрослая девушка в красной шелковой блузке и черных брюках, взрослая, умная, надежная, однако внезапно ощутившая себя тем самым ребенком, то жизнь начинает катиться в ад, к чертям собачим.

+2


Вы здесь » Momento Amore Non Belli » Архив незавершенных отыгрышей » Мне вот только казалось - нам есть что поведать друг другу


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC